Перед Богом все равны

Эту статью я хотела написать ещё перед войной. Но потом решила ­ не стоит. Ведь касается она больной темы ­ веры. В наши времена и так религиозный вопрос ­ один из острых, поэтому не хотелось подливать масла в огонь.

   Но в прошлое воскресенье мне довелось еще раз столкнуться с этой больной темой. И я поняла, что ничего не изменилось, а значит -­ молчать нельзя.

   На Троицу я пошла в Спасо-­Преображенский собор. Вообще­-то на православные праздники я хожу в женский монастырь, там спокойно, можно даже сказать ­ умиротворенно, а местный батюшка ответит на любой вопрос. Но тут так получилось, что в этот раз мне удобнее было заехать в собор.

   Зашла в помещение, там как раз шла праздничная служба. Подошла к женщине, что торгует свечами и другой церковной атрибутикой. Увидев ее, расстроилась, ведь именно она тогда, в январе, и была героиней той самой неприятной истории, которую я хотела рассказать своим читателям, но передумала.

   Троица -­ поминальный день, поэтому я пришла заказать сорокоуст. Но так случилось, что у меня напрочь из головы вылетело это слово. Жара, наверное, подействовала на мозги. Подошла к той самой женщине и сразу же ей сказала, что я ­ человек, мало что в вере понимающий. И поинтересовалась у нее, как можно помянуть в церкви человека.

   Она мне объяснила, что можно заказать сорокоуст, а можно -­ панихиду. Первое стоит 50 гривен, второе ­- 100. Я спросила у нее, как мне заказать сорокоуст. Она пояснила, что за 50 гривен можно написать только одно имя. Я, честно говоря, удивилась, ведь в том же женском монастыре совсем недавно тоже заказывала сорокоуст, платила за это 40 гривен (панихида стоила 50 гривен), но помимо одного имени, за которое и будет читаться поминальная молитва на протяжении 40 дней, мне разрешили заполнить все строки, которые есть в бланке «За упокой». То есть можно было написать еще с десяток имен покойных. Но в соборе почему-­то такое не практикуется.

   Я поинтересовалась: а как мне помянуть других дорогих для меня людей? Потому что если за каждое имя умершего платить по 50-­100 гривен, то до зарплаты я не дотяну. Она ответила, что имена остальных покойных можно написать на другом бланке и положить в общую кучу на столике. Но выдала мне только один бланк.

   Я взяла с прилавка ручку, чтобы записать имя того, которому я хотела заказать сорокоуст. Но женщина отобрала у меня ее. Мол, иди, возьми ручку на общем столике и напиши.

   Я написала, принесла ей бланк. Но она спросила, зачем я ей принесла эту бумажку, нужно было оставить ее на общем столике. Я ей пояснила, что это не за бесплатно, я готова заплатить 50 гривен. Но если я ее оставлю в общей куче, то как батюшка будет знать, что именно это имя нужно помянуть ему в молитве сорок раз?

   И тут она просто «взорвалась». Стала чуть ли не на пальцах пояснять, что имя на платное поминание она должна записать в тетрадь. И только те, у кого не все в порядке с головой, этого не знают.

   Я пыталась ей парировать, что ничего не понимаю во всем этом, что о тетради впервые слышу, хотя вначале и просила ее пояснить, как мне правильно помянуть, но она все больше и больше распалялась. Я -­ тоже. На повышенных тонах мы говорили уже обе. В какой-­то момент я сказала ей, что только потому, что нахожусь в церкви, не использую тех слов, которые хотела бы ей сказать. Она перешла на шепот и стала подначивать меня, чтобы я их произнесла. Потом стала говорить, что я очень плохо выгляжу, видно, болею. Я «завелась» еще больше…

   В нашу сторону стали поворачиваться верующие, которые слушали проповедь. Чтобы не осквернять святое место скандалом, я молча отдала 50 гривен (даже не помню, записала ли она имя в тетрадь), купила свечи и отошла к иконам. Расплакалась. Дождалась какого-­то священника и пожаловалась ему на эту сотрудницу. Но он куда­-то очень торопился, поэтому дослушивать меня до конца не стал.

   А теперь пришло время рассказать ту самую январскую историю. В тот морозный зимний день, уже после полудня, я зашла в собор. В церковной лавке сидела та самая служащая. Я купила свечи. Рядом стояли муж с женой. Очень бедно одетые. Женщина была в черном платке. Она о чем­то чуть ли не умоляла сотрудницу церковной лавки. Я прислушалась. Женщина хотела пригласить на дом батюшку, чтобы отпел ее умершего отца. Однако у нее было всего 200 гривен. И этих денег не хватало заплатить за услугу. Церковная служащая ей объяснила, что на нет и суда нет. И предложила вызвать священника, когда у супругов будет необходимая сумма. Мол, можно будет и на кладбище в любой день отпеть, когда уже похоронят покойного.

   В это время в церковь зашла прихожанка в дорогой шубе. Она подошла к церковной лавке, сказала, что пригнала новую машину, и ее нужно освятить. Сотрудница лавки тут же отправилась звать батюшку. Убитые горем супруги тихонько вышли из церкви.

   Я не хочу, чтобы кто-­то снова начал думать о том, «та ли это церковь или не та». Не от церкви зависит, как в ней относятся к людям. Недавно читала новость, что в одном из сел Западной Украины католический священник отказался отпевать покойного, потому что тот при жизни задолжал церкви. У них там принято ежемесячно собирать «десятину» с местных. А человек был должен за полгода, денег так и не отдал, поэтому его родственникам в отпевании было отказано.

   Я не хочу приводить цитаты из Библии, потому что, хоть и верю в Бога, ее не читала, а перепечатывать их из Интернета у меня нет желания. Но знаю точно: для Бога все люди равны, Господа нашего не интересует достаток человека, Он просто помогает, несмотря на то, есть у тебя деньги или нет.

Елена Черничкина